бессилие. равномерные люди.

все мы пытаемся запомнить собственные муки для того, чтобы в дальнейшем выдавать их за искусство. преподносить. перепродавать?

самые страшные разговоры — это те, которых никто не слышит.

я день за днем ем хлеб депрессии, глотаю его тяжелые свинцовые крошки.

затем утром приходящая Марта бережно расправит одеяло и будет долго смотреть на лихорадочно хватающий воздух искривленный рот. на подрагиваюшие веки, на застывшие в почтительной неподвижности за стеклом облака.

бессоница. горечь во рту, пересохшее нёбо. обязательная мастурбация, чужие слезы в виде капель.

стоишь перед распахнутой дверью с надеждой, что утром все будет иначе. чрез хрупкую пленку сна, обращаясь ко всем сразу. но слова тяжелым камнем на дно, и лишь сам, как застывшее распятье. как забытый на октябрь-март дом. кусочками растраченной веры. сквозь лед. сквозь лед.

бессоница.

мы выпили с соседом бутылку красного вина и тут же заговорили о пивных развалах Дублина, Мюнхена и Праги.

витрины ожесточились повсеместной осенней серостью, и бесцельная прогулка Ингрид по магазинам принесла ей очередное разачарование: блеклые, монотонные цвета, полумертвые лица и холодный ветер. “пора умирать”, — вертелось на языке, — “пора застывать, пропадать, умирать на зиму, точно особенного вида снежный янтарь”.

мне приснилось, Л., что я вышел на работу голым, и теперь сижу, закинув ногу на ногу, в стеклянном офисе перед компьютером.

если друзья начинают прятать от тебя своих невест, то, значит, жизнь уже катится с горы, а не в гору: тебе легко и свободно, но с каждым разом округ все меньше живых людей.