я смотрю одну за другой киноленты, слушаю животрепещущие диски и бесконечно перечитываю старые книги. это замкнутый круг?

как бы там ни было, но все они что-то эхом трогают внутри меня, и обезвоженный, обескровленный, я сижу посреди наступающего леса, рыская взглядом просвет меж деревьев — иногда солнечный луч со своей стороны находит его же, и тогда мы на секунду встречаемся. как догоняет отставший пассажир убежавший на перегоне поезд-судьбу.

летом мне нравится думать про снег. представлять себе его хлопья, взбитые сливки. как он падает на разгоряченную грудь, как удивительной королевой дарит весь мир и пару коньков впридачу. как успокаивает нервно бьющееся наружу, прочь тело.

а еще летом я иногда приезжаю сюда, в город, и тогда километр за километром плыву вдоль его извилистых вен-улиц. но чем дальше все-таки, тем лучше — мы склонны идеализировать свою километровую любовь, и память уничтожает досаду, настоявшимся вином желая новую встречу. тогда я голосую на шоссе, и кто-нибудь обязательно везет меня прочь. но после не выдерживаю, и бегу, бегу назад, к своим музыкам-фильмам-книгам.

к полумраку все позабывшей души.

твой мокрый снег, твоя отрава,
твоя истраченная лава,
твой позабытый голос ночью,
твое спешащее "не очень",
твой ветер дюн в ночи приморской,
твой рано постаревший Домский
собор, лишенный благодати,
что как изношенное платье,
висит забытое в чулане,
твой запах мерзкими духами,
твои движения навстречу,
и город с позабытой речью,
твой шепот мертвых у дороги,
и тех, кто вовремя успели ноги
из этой каши унести,
сказав усталое "прости", --

так, расстворившись, отступает
зима, владевшая тобою,
и в нашем сонном океане
Б-г встретит нас двоих у входа.

                         2009-03-06

многие детьми из нас грелись по воскресеньям в лучах назидательной Библии, но сколько человек вынесло оттуда, что жизнь возможна не для себя, а ради других, и сколько — то, что 900-летние старцы восходят на ложе со своими дочерьми?

когда смотришь отсюда прочь, сквозь окна-во-всю-стену наружу, падая вниз, смотришь на полями меж домов лежащий снег, то кажется порой, что и не дом это вовсе, но скала, уродливо застывшая среди литых в асфальт улиц и оранжевых фанарей: голые кусты, невозможность хоть какого-то урожая, и запах ветра, бьющий со всего размаху в лицо, в пустую — теперь — квартиру.

когда смотришь отсюда прочь, то любое движение там приобретает волшебство микроскопа, располагаясь у тебя на ладони для изучения обозрением — ты поправляешь воротник бегущей девчонки, чтобы снег не падал ей на волосы, ты управляешь пьяно-осторожно паркующимся  автомобилем соседа, ты думаешь о разбившемся молоке подскользнувшейся женщины, — и подносишь белые пальцы к губам, как нерадивая Фетида, сокрывшая уязвимую пятку.

спокойствие, одевающее город, точно презерватив, искрится семенем, проистекая вдоль брошенных людьми улиц. и ты глядишь молчаливому кирпичу вслед, зажатый стеклом в железобетоне, точно закованный навсегда Прометей, утративший и жизнеобразующую глину, и похищенное пламя — смотришь отсюда прочь.

больше всего хочется выйти на балкон, вздымающийся холмом поверх окрестных крыш и пить водку чашками, провожая глазами закат или счастливых мамаш, уводящих детей прочь с зимней горки.

больше всего хочется пить день, второй, третий, чтобы начисто отмыть прилипшую за жизнь грязь — нет, не взбудораженной лик совести, но просто грязь и ругань; существование.

больше всего хочется избавиться от тебя, перечеркнуть опять наши выпавшие судьбе (судьбой?) встречи, как выбрасывают дети оставшиеся после смерти дедушки коллекции марок.

почему, почему так случается, за что ты любишь меня, назойливо проникая иглой в самое сердце, теплым облаком нежного счастья? за что?

больше всего хочется просто сидеть за этим длинным массивным столом вымоченного где-то в специальном резервуаре дерева, украшая его час за часом початыми бутылками. слушать звенящий столовым серебром твой голос, вызывающий если не ненависть, то хотя бы злость, и писать дрожащей алкоголем рукой буквы в разлитых лужицах если не крови, то хоя бы портвейна.

больше всего хочется просыпаться день за днем в брошенных на пол ошметках постели, открывать душу для истошного крика и судорожно биться рыбой об лед наружу.

больше всего хочется просто пить, как идешь, бывает, по летнему ручью, с легкостью переставляя ноги, увлкекаемый теченьем.

как смотришь в разверзшуюся затем даль, и как видишь там не Лавкрафтовых чудищ, но — страшнее — зеркальное отражение.

вообще же, легкость трезвой головы утром сопоставима энергетикой разве что с желанием напиться вечером.

бессилие. равномерные люди.

все мы пытаемся запомнить собственные муки для того, чтобы в дальнейшем выдавать их за искусство. преподносить. перепродавать?

самые страшные разговоры — это те, которых никто не слышит.

я день за днем ем хлеб депрессии, глотаю его тяжелые свинцовые крошки.