итак, он перестал выходить из дома. слова, которые он теперь произносит в одиночестве, больше не похожи на привычные созвучия, но только… только отдаленно напоминают осмысленные движения — иногда кажется, что он эксперементирует со звуком, но чаще только испуг от невозможности, несопоставимости таких возгласов с обычным каждодневным миром.

она то сидела рядом, теряя вместе счет часам, улавливая, как казалось, его самые внутри порывы; то выходила вдруг на улицу, тоже после каких-то перерывов. ноги медленно отпечатывались тогда от асфальта, пружиня, непривычно перезванивая напраженными мышцами.

так, запертый между четырех стен сперва останавливается воздух, перестает биться подобная жилке на шее занавеска, а после и совсем дом превращается в упругую непроницаемую взвесь, прогибающаюся под натиском постороннего, но так и не пускающую внутрь.

он понимал и видел, как изменялся вслед за ним окружающий мир, как сдавленное ограниченным пространством менялось его этого мира восприятие, но сделать больше ничего не мог. да, впрочем, и не хотел, конечно.

внутри него находятся чужие голоса, он знает. один из них принадлежит как раз ему, а другой, например, — ей. смешно, конечно, прятать так происходящее за безликими местоимениями, но он все пытается хоть как-то отойти от действительности — так ему кажется.

о чем они говорят? о чем-то совсем порой неважном, но ветер прошлого затем, как песок с сандалий, осыпается с таких встреч, устало глядя на него исподлобья, отражаясь его лицом в зеркале.

у нее были сильные руки. а он вроде, как умер.

песок, песок пробирается повсюду, скрипя на бумаге и на зубах, как бесконечное проклятие — он пытается повторить это, но больше не может. только глухой стон, переходяший дальше в бесконечную неразборчивую гласную.

звали ее…