мое детство было окружено соснами, точно иной захватчик при отступлении — передовыми частями внезапно нагрянувшей армии. пробираясь лесными тропами вечно алчущим вражеского отряда партизаном, я вдруг останавливался, обхватив насколько хватало детских рук тот или иной ствол, и слушал его сердцебиение, потому что был уверен в обязательной жизни подобных великанов.

да, сосны уходили ввысь исполинскими стеллами, задирая мою голову себе вслед — и, как опытный проводник, указывали мне на звезды. как же тут было устоять?

я любил запах растираемых между ладоней игл, любил кусать их просмоленные острия и отдаваться во власть гладящих меня пушистых лап. впрочем, как и всякая любовь, эта таила в себе не меньше опастностей: частички коры неизменно попадали мне в глаза, и с точностью нацеленного вслед северу компаса, меня неустанно возили в дежурную поликлинику дабы освободить ипуганный слезой зрачок от неожиданного вторжения. но я терпел и верил, что буду вознагражден — и та же кора по весне превращалась в изысканные корабли на волнах бурлящих ручьев, унося детские помыслы туда, где им самое место — к морю.

и уж, конечно, я не был удивлен, когда узнал, что вдоль всего морского побережья росли сосны: угрюмые, искореженные ветром, перебитые волнами в янтарь, словно застывшие чайки, кричащие вслед шторму крыльями-ветками, они ждали меня в горе и радости, они были со мной. а запах хвои, перемноженный многократно запахом йода, точно кровь, навсегда застыл у меня внутри: это были сосны-мачты, это были сосны-доски для обшивки, это были паруса из тяжелых полотнищ игл, раздуваемые набегающим с приливом ветром.

это была моя жизнь.