отец любил переходить на английской, когда выпивал. он рассказывал что-то очень важное, горячкой стучась в дверь, с высоты собственного, как ему казалось, небожития, а мы были глухи — мелочны, слепы и так презрительно глухи. что ж тут поделаешь?

зима вообще очень сложное время года. когда снег бьет тебя по лицу двадцатью отрицательными градусами, то даже самые великие мысли скатываются к всего лишь прозаичному “добежать бы”, хватаясь судорожно за дверь в тепло.

а тут еще и Новый год, словно последний гвоздь в мертвецкий гроб — феерверки, сладость застолья, официальная истома на следующий день, неизменные салаты в холодильнике и бесконечные пустые бутылки под столом: все несется шаг за шагом сумасшедшей каруселью, водоворотом, увлекая за собой — нет, не вырваться.

впрочем, сегодня я уже ни грамма, что тоже сродни подвигу, разумеется: налитые горечью бокалы вина, прогретая у камина надкушенная коньяком стекляная ягода, одноногие стойкие водочные солдатики или раскрывающийся тюльпан алоцветного портвейна — все это держится внутри, стоит только закрыть глаза. и поэтому я их не закрываю: вижу на дворе лед, солнечный блеск, во сто крат увеличенный этой линзой, мирозданье снежинок раз за разом новой в подставленную ладонь, и нескончаемый ветер, словно рык голодного зверя — сейчас бы самое время за город, чтобы проваливаться в сугробы по грудь, брести сквозь отрезвляющий бурелом, терять ориентацию, робко дрожать у незагорающегося костра. и верным спутником, лучше иного компаса, чувствовать в правом кармане флягу с неистощаемым теплом: если звезды перестают светить, то можно их хотя бы облить спиртом и поджечь.

да, зимой я в самом деле признаю только два занятия: либо выбраться на лед, выскочить на замерзшее озеро посреди леса, вырваться прочь замороженной щукой, кусая осколки снега, что разбрасывал бы вслед кто-то там, наверху — и посреди / назло всего этого благолепия застыть новообретенным Иисусом поверх вод, либо никогда больше не выходить из тебя, кутаясь пледом, огнем камина, словами поэта, голодом бродяги, и, наконец, просто любовью — греться, таять, растворяться внутри.

но мы… мы, как обычно, выбираем другое: день за днем только щелкаем пробками о воздух, опустошая близлежащие винные, да собственный погреб — благодарение рождественским продажам, вина у нас запасено много, да и грусть бытия внутри неизбывна.