у меня была любовница из северной страны с белыми, как проплывающие облака Балтики, волосами.

я называл ее снежинкой, однако слово это на ее языке было похоже на высеченный в прибрежном граните тонкими уверенными движениями ветер — оно срывалось с языка и уносилось прочь: мано снайге.

иногда я приезжал к ней, за тридевять земель, иногда она, точно приморский ветер, разрывала нашу предполагаемую холодность, образуясь вихрем посреди завоеванного мной города.

у нее были крепкие ноги и крепкие руки. у нее была маленькая симметричная грудь, точно вздернутый девичий веснушчатый носик — обязательно находящая устремленными ввысь сосками мои губы. у нее были хитрые детские глаза и зажатые между ног чертенята. она говорила смеясь, и плакала молча, а ночь, что выпадала нам на двоих, — ночь расступалась ее прядями, что словно лунные нити, соединяли нас с небом.

мы часто просто молча лежали с ней на полу или на кровати — то ли слова были нам не нужны, то ли мы стеснялись их произнести. при всей постельной безудержности, мы боялись затем прикоснуться друг к другу, как если бы робкий хрусталь отношений мог от этого зазвенеть и разбиться. мы редко думали друг о друге — мне мешала собственная гордость, ей же — ее независимость. однако, несмотря на это, неизменно раз в месяц и обязательно случайно мы падали друг другу на самое дно глазного яблока — кружась там снежинками в танце.

и тогда ее веснушки, точно вывернутые наизнанку эти самые снайгес за окном, рассыпанные по телу сладкой манной кашей, — тогда они согревали наши сердца.

потому что мы любили друг друга.