россыпь белья на столе, звук остывших свечей повсюду — на полках, на полу, в воде розовой ванной или в бокале с вином (дрожащей рукой алкоголика ты выуживаешь плавающий воск и смотришь затем сквозь бокал на утреннее солнце: еще или хватит? порядочно ли женщине на второй день? а может, наоборот, думаешь о другом совершенно, и я лишь наполняю тебя своей болью — какая, то есть, ты была изначальной, без меня? помню ли…).

а еще — запах чужого постельного белья, стук горничной в дверь, стук крови в ноздрях — и вдруг затем каплями на грудь прыгает давлением, бьет, стекает по небу, расползается кривой ухмылкой в гортани: пьем, пьем, пьем не чужую, так хотя бы свою.

потому что иначе внутри только пустота, да хрупкая барабанная кожа.

зато балкон, и этот маленький приморский городок утопает в ладони, словно вырезанный из картона макет: громогласный утренний костел, неторопливость старушек в прозрачный стекляный (легкий-воздушный) собор, редкая машина на дороге и волны залива напротив. тело горит твоими духами (каким же оно было раньше? знаю ли? точно иной археолог должен читать твои надписи на камне моих костей — и не уверен, что найду ответ), а слова кашлем в горле. заходятся? рвутся прочь.

я знаю только одно лекарство: мы приехали сюда вчера утром, набирая горстями едва растаявшее море, подставляя ветру сухие за зиму щеки, робко прикрывая глаза ресницами, — а он хватал все сразу и бил в лицо, как иной ревнивый муж, не ожидавший все-таки возвращения жены, и оттого теперь выплескивающей ей в лицо собственную неуверенность сторицей — однако, несмотря на это, мы шли дальше, геометрией кривых Лобачевского, совращая пространство, наполняя ограниченную плошадь набережной километрами наших признаний: робкие сбежавшие любовники, играющие свой первый раз на пустой сцене, без надежды на бенифис.

а затем горячее вино вперемежку с конькяком, напребой исповедь незнакомому бармену и танец на столе в закрывшемся кабаке под гаснущей одна за другой лампами. чем не рампа? все чужие слова, да чужие роли. тем больнее сейчас, ведь так?

я не знаю.

но все равно не отпускаю, рвусь к тебе, кусаю изморозь воздуха, подбираю слова. мы словно натянутые в бесконечность цепи. что тут добавить? наши вещи, вот — их ограниченное количество потому так дорого и так бережно делимо, что всего-то ничего: горсть воспоминаний из прошлого, да безысходных предсказаний будущего. но какими они были до нас? что там существовало? я уже никогда не вспомню. потому что теперь ничего и никого, кроме тебя, у меня больше нет.

повсюду люди. среди остывших лиц я брожу глазами, как если бы вышел на экскурсию: не вижу, не слышу их, но просто отсчитываю одну за другой трещину-морщину. тело выносит течением поперек, и я стою в растерянности. ветер бросает в лицо дождем брызги истекающих снежных вод. и тогда внезапно я понимаю — Эрика стоит прямо напротив меня.

так бывает, улица на троих одним переулком, и тогда внезапно, из-за угла кидается тебе на шею. а ты стоишь, обнаженный, у нее в глазах, где загорается одна звезда другой прочь. мы говорим о том, что пристало в таких случаях, и я еще не знаю, что будет завтра — а она уже догадывается: теперь, памятью одно за другим, я вижу, как тает локон из-под шляпки, как хрипотцой отдается прочь от стен голос:

– Я хочу убежать, — говорит она, — От него убежать обязательно, — и при этом смеется, как смеются испуганно дети, перебрав запрещенных конфет тайком от родителей.

– Мы всегда можем назад, к морю, — говорю я, но слышу, как она смотрит прочь. — В твою семью, — но разве это то, что она должна была от меня получить? она хочет убежать, но никогда не сможет. она хочет наизнанку, а я? боюсь его?

– Мы говорили сегодня утром по телефону, — продолжаю. — Он не знает. Или не хочет знать. Или не может.

но она уже рассказывает что-то о Наде и ее детях. а закоулок снова ветвится, оставляя позади два направления, и добавляя третье. мы идем куда-то, укладка выветревшегося кирпича (так крошатся зубы) один-в-другой растущих домов обдает слова тихим одеялом выдыхаемого пара. и мы уже смеемся чему-то вслед, горечью сдабривая неизбежное. потому что он знает? или потому что мы устали?

этот город похож на талый снег, хрустящий слизью под ногами, чавкающий вслед каждому неуверенному шагу: за нами тянутся отметины, пусть они и не всегда настолько же очевидны, как истекшая простыня.

– Вечером зайдешь? — говорит Эрика резко. и я знаю, что не смогу остановиться, что буду бежать, что такси, наматывая круг за кругом по городу, вынесет меня к ней на 24 этаж — оттуда, закутавшись облаком, мы будем смотреть на переплетение уличных вен под ногами. хоть и… хоть и мы оба жаждем иначе. алкаем избавленья?

– Нет, — говорю, и снова теперь уже, задним взглядом, назад по часовой стрелке, вижу ее неизбывную грусть в кончиках зрачков, иглой впиваясь не в меня, не в него, но в саму.

мы стоим на перепутье. мальчишка заигрывает футбол о соседскую изгородь, отбивая ритм: гол — мяч отскакивает — гол — мяч отскакивает — гол. “В этом лабиринте нет выхода, и ты это знаешь!”, хочется закричать, но какой смысл?

– Я зайду, — говорю. и кто-то внутри ее глаз зажигает свечи — оно ей нужно, это пламя: мы вытягиваем руки в полутьме с плошкой растаявшей керосинки, но ветер то дует, то раздувает, и мы блуждаем впотьмах, несмотря на отблески, чудовищные отблески наших судеб внутри божественного волшебного сосуда — Он забавляется нами, Он стравливает и переплетает наши судьбы на развлеченье, так что мы обязательно сгорим, это уж точно (бьет, бьет изнутри сердце, пляшет, и вот уже только воздух ее шарфа тает в очередном чьем-то доме, а я иду прочь, выскребая пыль из столетних мостовых).

наерное, для этого люди и придумали весну: они ждали тот миг, когда утвердив на кресте очердного Иуду, можно будет отправиться дальше наконец-то. на коне.

и ты повторяешь мне избитые фразы, словами надеясь все еще оградить себя, успокоить и спасти: все будет хорошо, все будет хорошо, все обязательно будет. а я глажу по ночам твои волосы, трогая пальцами лоб, височные доли и остальные 22 кости — прости, Магдалина, я не люблю тебя больше.

я пережил зиму, станцевал на ее умирающем теле, вырвал последние ресницы из многотысячности заиндевелых глаз. и должен теперь без остановки и малейшего сомнения пировать свою победу, раздавая заслуги членам моим, устремлениям и мыслям за согласованность победных действий.

но истощенные белой кровью, они бессильны возрадоваться случившемуся.

а всепрощающий кокаиновый дождь застывает опять ледяной коркой на веках, не давая им боле раскрыться — я пережил зиму, но так и не дождался ее ухода.

теперь остается либо отключить интернет и заблокировать счета, либо проявить чудеса силы воли и взорвать таки плотину застоя без дополнительной помощи.

одно радует — писать километры на полупрозрачной бумаге больше не прийдется.