ровно так же и сейчас: что, то есть, может быть лучше бесонечного поля ночи, сдобренного музыкой The Hafler Trio и бескончно увеличенного “Холмами безумия”?

ощушение левитации наполняет изнутри, и каждое тактильное ощущение, слово или звук — все измельчается десятикратно, распадаясь на удивительнейшие неизведанные кусочки, раскрывая двери в запретный доселе мир: прикосновение ночной рубашки, желтая гадость стен, постукивания из другой комнаты, хрипы труб, завывание ветра блеском фонарей скальпелем в глаз — все ощущается впервые, до самой глубины, до исхода, до каких-то неизведанных ученными атомарных кирпичиков: стоит провести только рукой по одеялу, и пальцы готовы нащупать там одну за другой таинственность десяти Марианских впадин; стоит только влушаться, и каждое сердцебиение округ складывается в удивительную логику математически выверенных историй старика Баха.

и ночь… ночь точно дикая развилка на пути, впереди только смерть или бессмертие — на пороге меж двух миров. а ты не знаешь, какой из них выбрать.

я называл ее снежинкой, однако слово это на ее языке было похоже на высеченный в прибрежном граните тонкими уверенными движениями ветер — оно срывалось с языка и уносилось прочь: мано снайге.

иногда я приезжал к ней, за тридевять земель, иногда она, точно приморский ветер, разрывала нашу предполагаемую холодность, образуясь вихрем посреди завоеванного мной города.

у нее были крепкие ноги и крепкие руки. у нее была маленькая симметричная грудь, точно вздернутый девичий веснушчатый носик — обязательно находящая устремленными ввысь сосками мои губы. у нее были хитрые детские глаза и зажатые между ног чертенята. она говорила смеясь, и плакала молча, а ночь, что выпадала нам на двоих, — ночь расступалась ее прядями, что словно лунные нити, соединяли нас с небом.

мы часто просто молча лежали с ней на полу или на кровати — то ли слова были нам не нужны, то ли мы стеснялись их произнести. при всей постельной безудержности, мы боялись затем прикоснуться друг к другу, как если бы робкий хрусталь отношений мог от этого зазвенеть и разбиться. мы редко думали друг о друге — мне мешала собственная гордость, ей же — ее независимость. однако, несмотря на это, неизменно раз в месяц и обязательно случайно мы падали друг другу на самое дно глазного яблока — кружась там снежинками в танце.

и тогда ее веснушки, точно вывернутые наизнанку эти самые снайгес за окном, рассыпанные по телу сладкой манной кашей, — тогда они согревали наши сердца.

потому что мы любили друг друга.

зима вообще очень сложное время года. когда снег бьет тебя по лицу двадцатью отрицательными градусами, то даже самые великие мысли скатываются к всего лишь прозаичному “добежать бы”, хватаясь судорожно за дверь в тепло.

а тут еще и Новый год, словно последний гвоздь в мертвецкий гроб — феерверки, сладость застолья, официальная истома на следующий день, неизменные салаты в холодильнике и бесконечные пустые бутылки под столом: все несется шаг за шагом сумасшедшей каруселью, водоворотом, увлекая за собой — нет, не вырваться.

впрочем, сегодня я уже ни грамма, что тоже сродни подвигу, разумеется: налитые горечью бокалы вина, прогретая у камина надкушенная коньяком стекляная ягода, одноногие стойкие водочные солдатики или раскрывающийся тюльпан алоцветного портвейна — все это держится внутри, стоит только закрыть глаза. и поэтому я их не закрываю: вижу на дворе лед, солнечный блеск, во сто крат увеличенный этой линзой, мирозданье снежинок раз за разом новой в подставленную ладонь, и нескончаемый ветер, словно рык голодного зверя — сейчас бы самое время за город, чтобы проваливаться в сугробы по грудь, брести сквозь отрезвляющий бурелом, терять ориентацию, робко дрожать у незагорающегося костра. и верным спутником, лучше иного компаса, чувствовать в правом кармане флягу с неистощаемым теплом: если звезды перестают светить, то можно их хотя бы облить спиртом и поджечь.

да, зимой я в самом деле признаю только два занятия: либо выбраться на лед, выскочить на замерзшее озеро посреди леса, вырваться прочь замороженной щукой, кусая осколки снега, что разбрасывал бы вслед кто-то там, наверху — и посреди / назло всего этого благолепия застыть новообретенным Иисусом поверх вод, либо никогда больше не выходить из тебя, кутаясь пледом, огнем камина, словами поэта, голодом бродяги, и, наконец, просто любовью — греться, таять, растворяться внутри.

но мы… мы, как обычно, выбираем другое: день за днем только щелкаем пробками о воздух, опустошая близлежащие винные, да собственный погреб — благодарение рождественским продажам, вина у нас запасено много, да и грусть бытия внутри неизбывна.

я такой не потому, что время, или мертвое чувство ответственности, или просто от дурости. а только потому, что иначе нельзя. потому что ты идешь вдоль широкой улицы, не засматриваясь ввысь, на человеков, не оглядываясь вдаль, на мышей, но просто вперед, нежась в солнечных лучах, оттопырив наружу тщательнно вымытые пятки, расталкивая вселенные настороженными усами.

и жизнь хороша.

да, сосны уходили ввысь исполинскими стеллами, задирая мою голову себе вслед — и, как опытный проводник, указывали мне на звезды. как же тут было устоять?

я любил запах растираемых между ладоней игл, любил кусать их просмоленные острия и отдаваться во власть гладящих меня пушистых лап. впрочем, как и всякая любовь, эта таила в себе не меньше опастностей: частички коры неизменно попадали мне в глаза, и с точностью нацеленного вслед северу компаса, меня неустанно возили в дежурную поликлинику дабы освободить ипуганный слезой зрачок от неожиданного вторжения. но я терпел и верил, что буду вознагражден — и та же кора по весне превращалась в изысканные корабли на волнах бурлящих ручьев, унося детские помыслы туда, где им самое место — к морю.

и уж, конечно, я не был удивлен, когда узнал, что вдоль всего морского побережья росли сосны: угрюмые, искореженные ветром, перебитые волнами в янтарь, словно застывшие чайки, кричащие вслед шторму крыльями-ветками, они ждали меня в горе и радости, они были со мной. а запах хвои, перемноженный многократно запахом йода, точно кровь, навсегда застыл у меня внутри: это были сосны-мачты, это были сосны-доски для обшивки, это были паруса из тяжелых полотнищ игл, раздуваемые набегающим с приливом ветром.

это была моя жизнь.

где-то между людьми мы прокладываем одиноие тропы, старательно избегая встреч, объятий и чужих запахов, вплетающихся нам в волосы ярмарочными лентами — избегаем, потому что боимся этой зависимости, и тех лент, что обязательно станут крепче иных канатов.

где-то между слов мы говорим раз за разом пустые фразы, сплетая буквы о погоде, о спорте, о политической ситуации, давно утратив розданные нам при рождении мимолетные капли искренности. мы говорим, говорим, говорим, спотыкаемся языком, бьемся рыбой об лед, но слова, точно пустая оболочка ночных грез — слова больше не согревают, не уносят вдаль. это просто фон, просто шум.

а под ногами холодная брусчатка, слезами закатившиеся осколки дождя, занавесом упавшие листья неизбежной осени. и ночь, хоть глаз выколи, хоть душу съешь, ночь — бесконечная и неизбежная, словно весенний паводок, заполоняет собой даже самые отдаленные кусочки тела, словно море, бьющее в течь, увлекающее за собой такой уж, казалось бы, быстроходный и непотопляемый корабль. но кто же вынесет, кто не сломается? когда только всполохи проносящихся фар, и ни человеческой черточки, ни прикосновения, а лишь туман изо рта, паволокой бессмысленных звуков.

волной за волной человеческим прибоем истачивая все то редкое божественное, что в нас было.

и постоянная зимняя темень.

все еще надеешься — авось, забудут на этот раз, авось пронесет? и только мертвые трупики бездомных животных по утрам, да валом дым из заводских труб: шаг за шагом идешь куда-то, приволакивая несгибающуюся ногу, да ветер бросает пар от дыхания назад в лицо, где он тут же черствеет коркой первого льда — нет, не пронесет. и мир скользит на повороте, гололедом врезаясь в занесенный сугробами бетонный столб: 5 месяцев ночи, и некуда деться.